В Венеции показали «Дикую лошадь» Мартина Макдоны. Джон Малкович и Сэм Рокуэлл играют агентов ЦРУ, отправленных на остров Пасхи накануне чилийского переворота 1973 года. Однако за критикой участия американских спецслужб в государственных переворотах скрывается история о неизбежности смерти. Почему после премьеры фильму аплодировали почти четверть часа, рассказывает Карен Аванесян.
Крис Карлайл прилетает на самый уединенный остров планеты с двумя тайнами, государственной и собственной. Государственную он раздает щедро: случайной знакомой из аэропорта немолодой сотрудник ЦРУ выбалтывает и место службы, и близкий переворот, и то, во сколько жизней тот обойдется. Собственную тайну Крис держит при себе, потому что распорядиться ею вправе один-единственный человек на свете.
На календаре 1973 год, чилийская демократия доживает последние недели. Шеф южноамериканского бюро Эм-Джей (Стив Бушеми) отправляет двух ветеранов конторы, Криса (Джон Малкович) и Ли (Сэм Рокуэлл), из Сантьяго на Остров Пасхи: неделя отдыха перед большой работой на материке. Крис смертельно болен и сговорился с напарником о последней услуге: когда боль станет непосильной, Ли выстрелит. Этот уговор фильм выкладывает к исходу первого получаса, после чего отпускная комедия оборачивается затяжным прощанием: Крис прибивается к паре студенток-бунтарей, впервые за десять лет набирает номер брата (Том Уэйтс на том конце провода), а Ли получает из Лэнгли поручение проследить, чтобы мемуары умирающего никогда не вышли из черновиков.
Ремесло на месте: разговор у Макдоны по-прежнему движется быстрее любой погони, и добрую половину хронометража двое ведут беспредметные беседы. Реплика цепляется за реплику, реприза возвращается с процентами, нецензурная лексика расставлена с аккуратностью нотных знаков. Формулы самооправдания кочуют между сюжетами: фразой «иногда приходится совершить ужасную вещь ради общего блага» здесь можно прикрыть что угодно, от переворота в чужой стране до пули для лучшего друга. В том, как гладко она произносится, и спрятан главный фокус: язык, обкатанный ЦРУ на смертях оптовых, пробуют на смерти штучной, и он начинает заикаться.
Бен Дэвис, постоянный оператор Макдоны, снова превращает географию в драматургию: беседы поставлены среди гигантских статуй моаи, и каменные лица в глубине кадра придают любой перебранке масштаб вечности. Место в этих фильмах давно получает актерскую ставку и нередко переигрывает людей; после Брюгге, Эббинга и Инишерина Остров Пасхи выглядит как прибавление в труппе. Партитура Картера Беруэлла подкладывает под островной простор колыбельную грусть, которую композитор создает для Макдоны с самого его дебюта.
Рифма с тем самым дебютом напрашивается сама собой. В «Залечь на дно в Брюгге» двоих тоже отправляли начальственной волей в живописную глушь, и там старший получал по телефону приказ убить того, кого любил. Восемнадцать лет спустя Макдона переворачивает схему: смертный приговор больше не спускают сверху, он вызревает внутри самой дружбы, по обоюдному согласию и из милосердия. Чистилище наемных убийц стало хосписом, и Макдона вряд ли мог бы предложить более эмоциональное переосмысление собственной конструкции.
Этой рифмой родство не исчерпывается. Сквозь почти все, что Макдона писал и снимал, проходит общий узел: замкнутое место, двое мужчин, сросшихся за долгие годы, и смерть, сидящая с ними за одним столом. Есть примета и более частная: за людей здесь никогда не бывает так страшно, как за зверей, будь то кот с Инишмора, собака ши-тцу из «Семи психопатов» или ослица Дженни, чья гибель на Инишерине ранила сильнее любой человеческой. Умирающая лошадь в «Дикой лошади» встает в этот ряд законной наследницей. Животные у Макдоны обнажают насилие, которое люди умеют заговорить. О гибели незнакомых людей Крис рассуждает отвлеченно, но смерть одного существа, случившаяся у него на глазах, принимает на свой счет. У лошади нет идеологии, исторической миссии или «общего блага», которыми можно было бы оправдать ее страдание. Поэтому она разрушает защитный язык Криса быстрее, чем любое политическое обвинение.
Малкович играет на пределе, воплощая в фильме голос человека, который слышит собственный обратный отсчет. В 1992 он играл обреченного героя в «О мышах и людях» по повести Джона Стейнбека, где в отношения двух друзей также вмешивалась неизбежность смерти. В «Дикой лошади» чем слабее Крис, тем отчетливее слышно усилие, с которым он сохраняет прежний голос. Рокуэлл работает тише: Ли слушает, медлит с ответом, отводит глаза, и по его лицу видно, как служебное обещание превращается в неподъемный личный долг. Короткий телефонный разговор с братом в исполнении Тома Уэйтса без лишних объяснений показывает цену десятилетнего молчания. Паркер Поузи и Стив Бушеми получают меньше времени, но оба точно обозначают мир, из которого герои временно вырвались и которому по-прежнему принадлежат.
Чилийское насилие остается за кадром. Пиночета не показывают, хроники нет, переворот еще не начался. Однако дата — 11 сентября 1973 года — заранее меняет смысл самых беспечных сцен: у отпускного солнца привкус кануна кровавой бойни. Пока двое агентов репетируют один тихий уход, их ведомство оценивает допустимую цену будущего целой страны. Масштабы несопоставимы, но механизм один: насилие называют необходимостью, поручают другому и совершают на расстоянии. Разница в том, что личную смерть нельзя полностью передать по инстанции. Ли может исполнить просьбу Криса, но никакая формулировка не избавит его от сознания, в кого именно он выстрелил.
Ставки истории поднимает сам пейзаж. Остров Пасхи, он же Рапа-Нуи, — земля, где память сделана физически зримой: гигантские каменные великаны моаи высекали в честь обожествленных предков и поворачивали лицом к поселкам, так что живые веками ходили под взглядом своих мертвых, а прошлое не убирали в архив. Для человека из организации, профессионально заметающей следы, трудно придумать место неудобнее: вокруг ландшафт, целиком состоящий из следов. Да и вся отпускная неделя Криса оказывается той же работой с памятью, пункт за пунктом: мемуары, которые велено стереть; звонок брату, штопающий десятилетнюю прореху; исповеди первым встречным, то есть устный экземпляр, изъять который конторе не под силу; наконец, сам Ли, которому предстоит остаться единственным, кто помнит все. Спор о том, кому принадлежит память, остров решает одним своим видом: историю можно стереть, но камень упрямее бумаги. К двум смертям, частной и государственной, декорация добавляет мерило для обеих: вопрос о том, что остается. Цивилизация, приучившая себя прятать умирающих по учреждениям, на острове теряет эту привычку за ненадобностью: мертвые тут издавна вкопаны посреди живых, и Крис, похоже, затем и прилетел.
Макдона, вероятно, снял свой самый эмоциональный фильм. Ирония осталась, но она не прячет чувства людей, а помогает героям приблизиться к ним, не впадая в сентиментальность. Название, которое дословно переводится как «Дикая лошадь Девять», чем-то похоже на секретный позывной, а объясняется просто: по острову Пасхи бродят одичавшие лошади, завезенные когда-то людьми, но оставшиеся без хозяев, сами по себе. Гибель одной из них Крис принимает на свой счет. Животное, не принадлежащее никому, умирает на земле, где не у кого спрашивать разрешения. Для человека, всю жизнь оформлявшего чужие смерти по приказу, это почти утопия.